I
Точность прежде чувства
Катон не описывает, как молиться. Он диктует слова — и диктует так, чтобы в них не осталось лазейки. Когда Марса просят отвести болезни, формула не говорит этого один раз: она говорит «отвратил, отвёл и отвёрг» — три близких глагола подряд, потому что один может покрыть меньше, чем имелось в виду.
Это язык договора, и работает он как договор. Чего не сказано — того не просят; что сказано, должно быть сказано верно. Молитву, произнесённую с ошибкой, начинали заново.
II
Как не ошибиться адресом
Если слова должны быть точны, то и имя должно быть точным — а римлянин, прореживающий священную рощу, не обязательно знал, чья она. Поэтому формула начинается с оговорки: «Бог ли ты, богиня ли, кому посвящена эта роща». Сомнение вписано в саму молитву, а не разрешено заранее.
Греческие гимны решают ту же задачу с другого конца. Где римлянин оговаривается, орфический гимн нагромождает все прозвания, на которые бог отзывается — перекрёстная, ночная, шафранооблачённая, могильная, — чтобы среди двадцати имён верное непременно нашлось.
III
Обет: договор с отсрочкой
Самая частая сделка римской религии состоит из двух половин, разделённых месяцами или годами. Сперва обет: если сделаешь — дам. Потом, если бог исполнил, уплата — и до нас доходит обычно именно она, потому что её высекали в камне, где всякий мог проверить.
Ставки шли от небольшого алтаря до всего, что у человека было. Когда битва складывалась плохо, консул мог посвятить подземным богам вражеское войско вместе с собою — и въехать в неприятельский строй, чтобы уплатить обещанное. Это тот же самый инструмент, что у землевладельца, доведённый до предела.
IV
Вслух, а часто нараспев
На афинской плите резчик оставлял широкий пробел перед каждым возгласом «ие Пеан». Он не украшал — он отмечал, где вступает хор или всё святилище. Указание к исполнению, вырезанное в камне.
Арвальская песнь — то же самое, только на латыни и веками раньше: каждая строка стоит трижды. Повтор здесь не усиление. Так это делалось.
V
Когда слов уже не понимают
Это видно по самому камню. Каждый стих Арвальской песни вырезан трижды — и в трёх якобы одинаковых строках одно и то же слово написано по-разному: pleores и дважды pleoris, дважды sins и один раз sers, semunis и следом simunis. Так пишет не тот, кто следит за смыслом. Так пишет тот, кто записывает звук.
Строго говоря, до нас дошёл не текст, а звукозапись обряда III века. Прямого свидетельства, что именно эти жрецы перестали понимать свой гимн, никто из древних не оставил — это вывод из разнописаний, хотя обойти его трудно. Зато о соседней Салийской песни древние говорили это прямо, и Варрон разбирает её как филолог редкость, а не как верующий.
Вывод в обоих случаях один, и он же вывод всей этой страницы: важно было не то, понимает ли молящийся, а то, верно ли звучат слова. Живая литургия способна пережить свой язык на века и работать одним звуком.
